Максим (1_9_6_3) wrote in history_of_art,
Максим
1_9_6_3
history_of_art

Category:

О «Венере Урбинской»

Photobucket

Относительно недавно, в конце 2000 года в Москве экспонировалась знаменитая картина Тициана «Венера Урбинская», привезенная из флорентийской галереи Уффици. Отдельный зал, предоставленный музеем изобразительных искусств имени А.С.Пушкина, подчеркивал особый статус этого произведения – к нам приехал не просто очередной раритет, но один из тех немногих шедевров (в ряду которых – «Мона Лиза» Леонардо, «Охотники на снегу» Брейгеля, «Менины» Веласкеса, автопортреты Сезанна), которые сформировали облик европейской живописи Нового времени

Photobucket

Изображение «Венеры Урбинской» хрестоматийно и хорошо знакомо по репродукциям, но в действительности поражает своей новизной и захватывает нарастающим потоком впечатлений. Воспринимать такую картину можно по-разному. Если рассматривать ее с сюжетной точки зрения, то в качестве важных и, вероятно, главных обстоятельств можно будет отметить, что перед нами – «красавица-венецианка, современница художника, и он изображает ее не на лоне природы[1], а в обычном окружении – в комнате патрицианского дома – на пышном ложе. Ряд деталей – собачка у ног хозяйки, служанки у ларя с одеждой, цветок в проеме окна – создает атмосферу интимности и теплоты.»[2] Символический подтекст образа уточнит тот факт, что прототипом Венеры послужила Элеонора Гонзага, любящая жена герцога Урбинского, по заказу которого в честь 30-летия их свадьбы Тициан написал это полотно. В итоге такого описания будет очерчена тема некоего аллегорического портрета известной аристократки – «домашней богини», олицетворяющей венецианскую роскошь и чувственность.
Но это будет тема иллюстративно понятой внешности картины, внешности, которую мы в состоянии скорее узнавать, сообразуясь со своими привычными взглядами на вещи, нежели открывать для себя впервые, ибо, говоря словами Пруста, «реальность, которую нужно отобразить, … заключается не во всем очевидном сюжете, но в той глубине, где эта самая очевидность не имеет значения».[3]
Двигаясь с поверхности сюжета по направлению к этой глубине, взгляд становится более внимательным к изобразительной композиции и, отвлекаясь от предметной ситуации, открывает нам иные оттенки образа: «Венера как бы отделена от пространства комнаты, благодаря чему она существует в своем особом мире, где граница идеального и реального оказывается зыбкой…».[4] Здесь подмечен только один из тех основных контрастов, которыми Тициан выстраивал изображение, - контраст двух пространств (условного и конкретного). Но уже их сопоставления достаточно, чтобы увидеть в картине высокую, значительную тематическую линию – взаимоотношения идеального и реального.
Вообще же в «Венере Урбинской» мы встречаемся и с затаенными, и с более открытыми, подчеркнутыми контрастами темных и ярко-светлых тонов, теплых и холодных цветов, жестких и мягких контуров, длительных и укороченных ритмов, больших и малых масс, утонченных и простых форм и т.д. Но даже интенсивные контрасты, а также сочетание почти иллюзорной предметности с очевидной условностью не вызывают общего ощущения дробности или искусственности композиции. Контрасты впечатляют, порой кажутся вызывающими, но не раздражают, а скорее активизирует зрение. Они требуют постоянных сопоставлений форм, и эти сопоставления выявляют в изображении какую-то устойчивую внутреннюю логику, которая одновременно и убеждает, и требует осмысления, и как-то незаметно перестраивает глаз на отвлеченный, собственно живописный язык восприятия.
Произведения Тициана позволяют, кажется, бесконечно углубляться в природу изобразительного искусства. При этом «Венера Урбинская» одновременно демонстрирует и широту, универсальность его возможностей. К примеру, эффекты объемности здесь не разрушают, но обогащают декоративное единство плоскости холста, а микромир валёрной живописи органично соседствует с макромиром беспредметных знаков.[5] Так тончайшими сочетаниями теплых и холодных оттенков в теле Венеры Тициан создает ощущение постоянных переливов цвета и света, и этот мотив пульсирующего движения не просто моделирует формы тела, но открывает в нем средоточие, дыхание жизни. В то же время над Венерой поднимается черный абстрактный цвет стены, из глухого неподвижного сумрака перерастая в чистый звук напряженной, восходящей из ниоткуда в никуда вертикали. Рядом с этой черной фигурой, подобной силуэту арфы, внешне[6] предметная глубина окна преображается в глубину беспредметную, а проявившаяся отвлеченная композиция черного и голубого открывает сознанию то, что поначалу было доступно лишь ощущению: образ трансцендентного, духовного пространства.
Возможно, что подобный вывод не стоило бы формулировать с той степенью определенности, с какой мы можем анализировать композицию классической иконы, образные решения которой каноничны и оттого в значительной мере однозначны[7] в своем толковании. Но, с другой стороны, художественный язык зрелого Тициана был уже настолько точным и продуманным, что «прочтение» его картины может быть не менее ясным, чем «прочтение» строгого текста иконы. Проблема здесь скорее в том, насколько мы подготовлены воспринять то культурное и духовное состояние, в котором пребывал 50-летний Тициан и которое сформировало его художественный язык, а также воспринять ярко выраженное индивидуальное своеобразие этого языка (с одной стороны, оставшееся неповторимым авторским почерком, а с другой, - открывшее новые пути развития европейской живописи). Впрочем, не стоит преувеличивать дистанцию между зрителем и произведением, т.к. все приемы живописи основаны на законах человеческого зрения. Мы можем не осознавать или неверно понимать значение пятен цвета или света, их конфигурацию и контраст, но мы не можем их не ощущать (если только у нас не испорчены глаза). Стереотипы зрительского опыта и, прежде всего, устойчивая привычка узнавать в изображениях предметные подобия искажают и программируют наше восприятие.[8] Но достаточно лишь отвлечься от предметной внешности (а на самом деле – от условности) изображения, чтобы увидеть некую собственно живописную картину и начать воспринимать и анализировать ее черты, на первый взгляд, абстрактные, а по сути – совершенно конкретные. Такое восприятие будет, возможно, субъективным, но более реальным и адекватным.
Но вернемся к «Венере Урбинской».

Photobucket

Поначалу небольшое окно на заднем плане может восприниматься в зрительском сознании скорее как декоративный эпизод, сравнимый с узорами гобелена в углу или с малозаметной, но изящной перекличкой нескольких оттенков серого цвета в плоскостях, выстраивающих пространство интерьера (с той замедленной, оцепенелой перекличкой, которую взгляд противополагает бурному течению, струению форм холодных серых теней в складках белого покрывала и подушек на переднем плане). Но, как мы уже поняли, окно не является одним из периферических эпизодов в композиции «Венеры Урбинской». Изображение окна – это, как правило, особая символическая вставка, «картина в картине». Поэтому, когда Тициан помещает в эту «картину»[9] столь разноплановые предметы (цветок, колонна, далекие деревья), чьи откровенно условные формы напоминают аллегорические атрибуты, мотив окна в сочетании с вышеописанной композицией черного, голубого и вертикали приобретает образ некой метафизической[10] реальности, «где граница идеального и реального становится зыбкой».[11] Так неожиданно, но художественно закономерно условный образ окна становится для нас зримой метафорой того (растворенного в телесной роскоши предметной иллюзии) «особого мира», в котором пребывает Венера. И ее голубые глаза, подобные голубому небу в окне, – не случайное тому подтверждение.


Photobucket

При этом между предметно видимым пространством изображения и пространством лишь мыслимым, идеальным (но выстроенным в наших впечатлениях искусством художника) возникает такая поэтическая взаимосвязь, которая отличается необычайной легкостью и свободой перехода от восприятия конкретного к созерцанию абстрактного и наоборот. Такую же прозрачность классического стиля можно вспомнить у Пушкина, чьи простота формы, богатство звуков и ясность взгляда не иллюстрировали читателю некие идеи, а возвышали его от обыденности к реальности, из быта в Бытие.
Мы разобрали лишь несколько композиционных и образных черт «Венеры Урбинской». Ее более-менее полное описание потребовало бы целой книги и стало бы настоящим путешествием в мир большого искусства, настолько программным является это произведение. Крайне интересным, с точки зрения познания законов живописи, стало бы сравнение «Венеры Урбинской» с « Венерой» Джорджоне. Ведь Тициан не случайно пошел на прямой повтор существенных черт композиции своего учителя, рискуя впасть в подражание, которое он не мог себе позволить, как творческая личность (даже если таковым было бы желание заказчика). Речь не могла идти и о каком-либо споре или соревновании с рано умершим Джорджоне. Это мог быть только диалог, развитие темы в новой плоскости, актуальной для зрелого Тициана.

Photobucket

Более широкое исследование поставило бы вопрос и о месте «Венеры Урбинской» в процессе развития живописного метода Тициана, возможно, обозначив это место как некий этап равновесия в движении от более линейных композиций с преобладанием локального цвета («Любовь Небесная и Земная», «Положение во гроб») к произведениям, в которых линия уступает первенство пятну, а цветовая структура становится главным средством выражения («Даная», «Св.Себастьян»).
И все эти исследования не воспроизведут, но лишь осветят своими лучами реальное лицо этой картины.

М.Ю.Тавьев



[1] - Подразумевается сравнение с «Венерой» Джорджоне

[2] - Персианова О.М. «Тициан» (в сборнике «50 биографий мастеров западноевропейского искусства». Л.1968, с.58)

[3] - Пруст М. «Обретенное время», С.-П.2000, с.201

[4] - Маркова В. (из выставочной экспликации в ГМИИ им.А.С.Пушкина)

[5] - Что касается последнего, то он был не столько открыт, сколько подвергнут тотальной демонстрации в начале 20 века. В этом было что-то конкистадорское, насильственное по отношению к другим традициям станковой живописи, которым искусство Сезанна открывало новые пути развития.

[6] - На самом деле предметная глубина здесь скорее иллюзорна: окно расположено значительно выше уровня горизонта, что не дает взгляду следовать вглубь оптического пространства, т.е. в даль. Таким образом, небо не развертывается, а встает перед нами.

[7] - т.е. недвусмысленны, четко сформулированы.

[8] - Естественно, что в каждую эпоху образуется свой круг подобных стереотипов.

[9] - Интересно, что формат (отношение сторон) окна пропорционален общему формату картины, но развернут по вертикали.

[10] - На память приходят образы де Кирико.

[11] - см. № 4.

Tags: 15 век, 16 век, Италия, живопись
Subscribe

  • Загадочная иллюстрация художника Чмутова

    Вот такая литография с акварели художника И.И. Чмутова открывает книгу "Путешествие в Китай" 1853 года издания дипломата, писателя,…

  • Гробницы понтийских царей в Амасье

    По турецкой традиции древний город Амасья является местом действия знаменитого персидского эпоса о Фархаде и Ширин. В 12 веке Низами Гянджеви, как…

  • О коврах, Жероме и Индейцах....

    Сегодня случайно отыскалось чудесное.Иногда знаешь чего-то две штуки, а третьего не хватает для полноты мироощущения. Ну вот например известный факт…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

  • Загадочная иллюстрация художника Чмутова

    Вот такая литография с акварели художника И.И. Чмутова открывает книгу "Путешествие в Китай" 1853 года издания дипломата, писателя,…

  • Гробницы понтийских царей в Амасье

    По турецкой традиции древний город Амасья является местом действия знаменитого персидского эпоса о Фархаде и Ширин. В 12 веке Низами Гянджеви, как…

  • О коврах, Жероме и Индейцах....

    Сегодня случайно отыскалось чудесное.Иногда знаешь чего-то две штуки, а третьего не хватает для полноты мироощущения. Ну вот например известный факт…