AUM (nucisarbor) wrote in history_of_art,
AUM
nucisarbor
history_of_art

Categories:

Книга об искусстве как феномен литературы

Когда в 80-е годы прошлого века я получал искусствоведческое образование, меня приучали к тому, что сочинения по истории искусств должны быть написаны особым научным языком. Этот язык принципиально отличался от литературного. Всякие попытки согреть текст живым дыханием принимались в лучшем случае недоуменно. Удивительно, что в советской науке "наукообразность" равно иссушала монографии по медицине, юриспруденции или искусству. Даже лучшие труды корифеев, блестящих лекторов и знатоков, таких как Алпатов, Лазарев, Сарабьянов и др. при всем уважении нельзя считать произведениями литературы.
Занятно, что труды дореволюционных историков или правоведов, не говоря уж о знатоках искусства написаны прекрасным живым языком. Ключевский, Муромцев, Муратов...

Вот как раз к столетию выхода знаменитой книги Муратова "Образы Италии" Аркадий Ипполитов, хранитель кабинета итальянской гравюры в Эрмитаже, писатель и путешественник, выпустил искусствоведческий травелог (простите за модное слово) "Особенно Ломбардия. Образы Италии-XXI".



Сочинение Ипполитова блестящее. И по наблюдательности, и по знанию предмета, и по способу выражать свои мысли. Нет, я не назвал бы книгу популярной. Но артистизм автора таков, что будучи прочтены известными актерами, слова звучат как цитаты художественного произведения.
А еще одно достоинство Ипполитова - его описания памятников живописи, скульптуры и архитектуры. Эти описания позволяют видеть предмет, не подглядывая на иллюстрацию. Что не отменяет необходимости смотреть, но насыщает читателя, не уменьшая аппетита.
Вот, например, описание рубенсовской "Венеры перед зеркалом". Точнее, не всей Венеры:

Голая спина Венеры – апофеоз живописности барокко. То, как написана Венера, – чудо ювелирного искусства: перламутровая, сплавленная из тончайших мазков и лессировок живопись, но в тоже время широкая, мощная и холодная – это ранний, итальянский Рубенс. Спина рубенсовской Венеры перед зеркалом – самая прекрасная и самая интеллектуальная спина в мировой живописи, гораздо интеллектуальнее веласкесовской «Венеры перед зеркалом» из Лондона. Настоящая спина божества, носящего эпитет Евпраксия (по-гречески значит «счастье, благоденствие»), хотя это прозвище и один из эпитетов Артемиды, а не Венеры. У Евпраксии должна быть роскошная спина, и в романе Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» любовница Иудушки недаром носит именно это имя; в ней не было «вообще ничего выдающегося, кроме разве спины, которая была до того широка и могуча, что у человека самого равнодушного невольно поднималась рука, чтобы, как говорится, «дать девке раза» между лопаток».


А теперь проверяйте:


И, напоследок - те самые два фрагмента, которые читают Сергей Юрский и Михаил Ефремов.



ЧТО ТАКОЕ БАРОККО
Что такое барокко?
Сочное, пульсирующее мясо, сочащееся и необычайно красивое, сияющее, блестящее. Любой барочный дворец, итальянский или итальянизирующий, все равно, – это мясная туша, роскошно развалившаяся перед вашими глазами. Как мясная туша, барокко втягивает в себя взгляд, и барочное искусство обволакивает, засасывает, поглощает и переваривает зрителя. Барокко несовместимо с тем, что обычно называют «хорошим вкусом», в нем слишком все изобильно, чрезмерно и преувеличено. Оно нестерпимо чувственно, так что у человека хорошего вкуса, брезгливого, как человеку хорошего вкуса и положено, барокко вызывает неприязнь. Надо сказать, нет ничего невыносимее так называемого хорошего вкуса брезгливых людей.

Барокко – это мясо.

Пусть даже это будет не Караваджо и Рубенс, пусть это будет нежный Гвидо Рени или строгий Ланфранко – в их религиозных композициях, в любом «Крещении» или «Проповеди Иоанна Крестителя» полуобнаженные и обнаженные тела извиваются на фоне глубокой и невыносимой зелени и голубизны, как бразильские танцоры капоэйры. В барокко сладострастно телесны аскеты и гедонисты, соблазненные и соблазнители, девственники и развратники, нищие и повелители. Барокко ненасытно в своем отвратительном великолепии и великолепном отвращении, оно способно избиение младенцев переделать в восторженное славословие разделке молочных поросят и мясную лавку представить как трагедию массового убийства. В своей неутолимости оно мешает все пять чувств, и искусство барокко звенит, смердит, гремит, благоухает, забивает желудок, оставляя то привкус горечи, то неимоверную сладость, и вызывает дрожь то обжигающим, то холодящим прикосновением.





КРЕМОНА. СКРИПКИ

Скрипки заново явились мне так, как если бы в зале палаццо Комунале среди обыденной группы праздношатающихся туристов, пристойных, заурядных, одетых, возникла бы вдруг целая стая голых, как на фотографиях Хельмута Ньютона, манекенщиц, хотя и беззащитно лишенных одежды, но закованных в пуленепробиваемую броню физической идеальности, из-за чего они кажутся сделанными человеческими руками, не манекенщицами, а манекенами, потому что каждая деталь их тела – родинка, пушок на лобке, соски – столь точно продумана и посажена на свое место, что в этом невозможно углядеть хоть намек на случайность, столь свойственную природе, – правда, в манекенах есть неодухотворенность муляжа, эти же женщины, как скрипки, полны внутренней жизни, и только резко очерченная индивидуальность каждой из них, совершенно не отменяющая их идеальности, отличает их от скульптур. Отличает настолько, что, хотя об этом в первую очередь при взгляде на них и не думаешь, вполне возможно представить себе, как они садятся завтракать, принимают душ, накладывают грим, потеют, испражняются, спариваются и скандалят с любовниками; скульптурам же трудно вписаться в такие истории – это уже фантазии и чистая литература вроде «Венеры Илльской» Мериме. Через совершенную красоту манекенщиц, я ощутил и красоту скрипок…
Tags: тематическая литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments